Я зрячий. Это…
Ну, как сказать… Это не дар, не проклятье. Это обязанность, которая не даёт тебе никаких прав. Это то, от чего я отказался бы, пожертвовав хоть собственной жизнью.
Как же — я не могу! Я теперь ОБЯЗАН. Им обязан. И жизнь моя от меня теперь не зависит.
Больше всего на свете я мечтаю выспаться. Как раньше. Без снов. Просто лечь и заснуть часов на десять, укутавшись в одеяло, выключив будильник и зашторив окно. И чтобы на улице был едва слышен шум дождя. В детстве я любил засыпать под дождь.
Сейчас… Я не сплю. Не могу.
Хотя нет, каждый вечер я исправно иду в спальню, расстилаю постель, выключаю настенное бра над кроватью и…
И приходят ОНИ. Их немного: трое, четверо… Иногда вообще только один приходит.
Они стоят около моей кровати и ждут. А я смотрю на них, спокойно дышу и чувствую, как начинают наворачиваться на глаза слёзы.
Я всегда плачу, когда ОНИ рядом. И ещё по позвоночнику словно ветерок холодный гладит. До мурашек.
Я знаю, что мне нет отдыха, пока не сделаю кое-что. Для каждого.
И потому вздыхаю, тяну руку к первому из Пришедших и, почувствовав, как кончики пальцев немеют, закрываю глаза.
Но и тут нет той долгожданной, успокаивающей мои измотанные нервы тьмы. Тут есть множество звездочек, каждая из них — живой человек. И я в точности знаю, какая из звёзд — чьё сердце. Все они мерцают: кто-то ярче, кто-то почти погас, а кто-то только начинает свой путь, пока ещё сбивчиво сияя, почти незаметно. В основном, звёзды белые, но есть и красные, есть и синие. Красные у тех, кто виновен, синие у тех, кто благодетель, а белые — у обычных. Ни таких, ни таких. У тех, чьи весы находятся в шатком равновесии.
Звезды — красиво. Но нам не сюда, отнюдь. Нам не вниз, к этому сияющему ужасающему великолепию, а вверх. Там надо основательно поблуждать, ориентируясь даже не на свои шесть чувств, а на седьмое. Только на него. И ещё — нельзя ни в коем случае отпускать Ведомого. Тот будет вырываться, он даже может покалечить меня, начать обгладывать руку (до кости), причиняя жуткую боль, от которой никак не избавиться. Он может проклинать меня, а может… Может позвать на помощь.
Тех, кого отпустили.
Таких много тут. Особенно перед вратами. Молочно-белой дверью, перед которой коридор из девяти колонн: четыре с правой стороны, пять с левой.
За каждой правой колонной по девять людских страхов. За каждой левой по девять вечных стражей. Они никогда не позволят пройти этот коридор тем, кого отпустили. Туда, к этой двери, может попасть только Ведомый, тот, кого сопровождает такой как я. Зрячий.
Но до того коридора ещё надо добраться. Я не зря говорил о том, что они сопротивляются…
Это действительно почти невозможно перетерпеть. А ещё они все как один пугают меня. Опухшие тела, вздутые животы, слепые бельма глаз… И острые клыки заместо человеческих зубов.
Они действительно кусаются. А если какой… ведомый изловчится и кинет клич, созвав отпущенных, то я могу и не дойти до коридора и до той двери. Тогда будет бойня. И на одного отпущенного станет больше.
Это… Это плохо.
Это значит, что ещё одной заблудшей душой больше. Ещё одним бедствием, ещё одной проливной грозой, ещё одним шептуном в болотах и одним гиблым омутом больше. Ещё одно проклятое зеркало, ещё на одну строку книга имён длиннее.
Я стараюсь отбиваться как могу. Шепчу молитвы всем богам, каких знаю. Однажды помогло.
Тогда было совсем туго: меня Ведомый пытался с собой затащить в ту самую дверь. Тогда я не на шутку перепугался, пыжился оттолкнуть его, захлопнуть всё это, убежать, но…
Тогда ко мне пришел старик. Из ниоткуда. Одноглазый, седой. Улыбнулся мне слегка и мановением руки Ведомого моего отправил за грань, а раны мои залечил. И сказал, чтобы больше так не глупил, а доводил до двери и шёл, не оглядываясь. А потом, подмигнув единственным правым глазом, дунул в меня. И я раскрыл глаза, очнувшись в луже собственного пота, крови и мочи, тяжело дыша и плача.
Когда довожу душу до двери сквозь ужасающий коридор, преодолевая собственные и чужие страхи, не глядя в глаза безмолвным стражам, то выдыхаю тяжело и ухожу, не оборачиваясь, как мне тогда и посоветовали.
Чтобы вновь идти над бескрайним полем звёзд, чтобы стиснув зубы раскрыть глаза и взять за руку следующего.
И так каждую ночь.
Я не имею права ни на что. Я вижу ИХ везде. Злых, добрых, нуждающихся во мне и проклинающих.
Наверное, когда-то их было совсем немного. Но сейчас… Неупокоенные души — самое малое, что можно узреть в городе. Им можно ещё помочь, довести до двери, дать шанс отправиться за грань, избавить от мучений.
Хотя… Наверное, я эгоист. Я почти не выхожу в город. Не хочу.
Я просто трус, ведь я боюсь ИХ. Мне хватает еженощной вахты, после которой я едва живой иду на кухню, где припрятана аптечка и залечиваю царапины, иногда даже зашиваю, хотя толку от этого мало: всё одно — заживут до следующей ночи.
А потом я ставлю чайник, варю кофе, пью пару чашечек без сахара и молока и иду к компьютеру. Потому что мне надо же на что-то жить.
Жить, чтобы…
Потому что умереть мне не дадут. Никогда.