Ох, милый, мой милый…
Как приятно мне видеть лицо твоё, такое умиротворённое, такое спокойное. Ведь я люблю тебя – в моих чувствах не сомневайся! Ты всегда делал такое лицо, когда я говорила тебе об этом… Знаешь, мне было больно от этого, словно внутри холодных нож резал душу. После твоих жестоких слов я садилась в тёмный угол своей комнаты и вечерами на пролёт плакала, а на следующий день как дура извинялась… Да, я — дура! Но я люблю тебя и не представляю без тебя своё существование.
А помнишь…
Помнишь, мой милый, тот день, когда мы повстречались. Я была, должна признать, в тот день не совсем в лучшем виде, но ты же должен понимать – при дворе я должна играть роль знатной дамы, а потому все эти слуги, кареты, запряженные ездовые птицы. Право эти полуорки-ездовые совершенно не умеют себя вести: накричали на тебя, хотя ты создал такую великолепную паровую машину для двора – я трепетала от одного только её вида. В тот знаменательный великий день, когда я отправилась лично забрать заказ, судьба свела нас вместе. О, ты был прекрасен! Даже в технарском рабочем костюме. А следы масла на шеках даже предавали некого шарма.
Ох, милый, я помню, ты стеснялся, словно жался от меня. Всё понимаю: ты думаешь, что я для тебя повелительница, принцесса. Но я всегда уверяла тебя, что между нами нет никаких границ, ведь мы пылаем истинной любовью, а для настоящей любви нет никаких преград!
А знаешь…
В первую ночь я несколько раз спускалась к той машине в ванну, наблюдая, как она подаёт горячую воду по шипящим трубам. Я водила пальцами по воде и представляла в её отражении твоё лицо. Ах, в тот миг я решила, что люблю тебя безгранично, как сами боги драконы-творцы не любили друг друга бесчисленные переходы назад. Мой милый, я люблю тебя.
На следующий день я не могла не наведаться в твою мастерскую, чтобы вновь увидеть тебя. И через день. И через два…
А когда мне уже не было причин, чтобы приходить, я пригласила тебя в замок на свой летающий остров, чтобы ты был как можно ближе к тебе. Пойми, я не могла показать чувств к тебе, ведь я беспокоилась о тебе. Ты знаешь, все эти дворцовые интрижки… Они могли легко использовать тебя или ещё хуже… Погубить! Даже когда в ту ночь я пришла к тебе… Касаясь твоей кожи я думала лишь о нашей любви.
И на следующую ночь…
И через ночь…
Но я не понимаю! Почему?! Почему ты оказался так слаб духом?! Почему решил, что я использую тебя? Почему начал подозревать меня в том, в чём не виновата я была. Ну и что, что все паровые системы работали прекрасно. Ну и что, что давала тебе простые работы в глубине подвалов. Ну, пойми же – это было всё тебе во благо.
Мне казалось, что мы понимаем друг друга, как не понимает никто. Как прекрасные бога-ветра, что дуют своими страстными порывами с севера. У нас же были такие идеальные отношения в этот короткий период, почему же эта идеальная нить так резко прервалась. Почему же жизнь моя стала мне в тягость?!
А понимаешь ли…
Это ты в этом виноват. Причём заметь – я говорю это тебе тоже с любовью, а не с каким-то упрёком. Ты сам ушёл от меня к той придворной шлюшке. А ведь она была обычным человеком, рабом, ничтожеством! Ты просил у неё помощи?! Это гнилое оправдывание! Искал в её груди утешение – вот что более вероятно. Я видела, как ты смотрел на неё, видела, как обнимал! За это я возненавидела её. За это я убила её!
Одним рабом больше, одним меньше.
А потом ещё одним.
И ещё одним… Хотя я не совсем понимаю, что ты нашёл в том паромщике, что отвозит обычно жителей замка обратно вниз в город…
Ведь жить в замке – это так замечательно! Никуда не надо выходить, всё подают тебе в постель. Мог бы просто подождать, и я бы пересилила бы тебя из подвальной постели в мою. Милый, ну почему же ты так часто пытался выйти из замка? Что терзало тебя? Что вело тебя из моих стен? Ведь я так была добра к тебе, отдавалась до последней капли, была каждую минуту рядом с тобой.
И в ту ночь, когда я вновь была готова согреть тебя своим теплом в твоём рабочем подвале. Но тебя там не было. В тот момент, когда я поняла, что тебя нет в твоей комнате, холодок пробежал у меня по спине, а ноги подкосились. Я кинулась наверх, в зал, в кухню, в туалет – тебя нигде не было. И тогда меня как молния ударила, я вылетела за дверь, где бушевал сильнейший шторм месяца середины лета «сердца перемен». Конечно, говорят священные взыватели, что в это время многих охватывает страсть Ветра Перемен с запада, но ты… Ты предал меня! Ты решил бросить меня и в чёрную ночь, наконец, вырвался из моих объятий, ушёл.
Но я догнала тебя, остановила, спросила, почему ты вечно убегаешь. Я увидела смятение на твоём обветренном лице. Понимаю, я сама была мокрая до нитки, на босу ногу, полуголая, с размазанной по лицу тушью и пудрой, вся заплаканная. Да, я рыдала, не переставая, и раз за разом спрашивала тебя, почему же ты вечно пытаешься убежать от меня. Я понимаю, что тогда вела себя просто ужасно, но ты прости, ведь я люблю тебя, и иногда у меня просто сдают нервы. Прости родной.
Ведь в тот момент, когда я почувствовала твои объятия, твою любовь. Так ты мен ещё никогда в своей жизни не целовал. Ты страстно обнял меня и сжал так крепко-крепко. Так сильно-сильно. Твоя любовь была на столько невероятна, твои руки на столько сильны… Твои пальцы на моей шее… Та любовь, что мешает дышать, что не даёт вздохнуть.
И ты всё таки ушёл, убежал. Ускользнул на летающей лодке, а я последовала за тобой. Я решила всё время быть с тобой и из-за любви позабыла, о замке, о своей прошлой жизни. Но всё опять было как-то не так. Ты от кого-то скрывался в старых зданиях города, а тебя искала стража, говоря что-то обо мне и каком-то убийстве. Нелепость! Разве ты можешь кого-то убить! Ты же такой невинный, такой прекрасный.
Мой милый.
Ну почему же?!
Когда я подавала тебе кружку, ты отпрыгивал от неё, вопя, словно от ужаса. Когда пододвигала заботливо стулья за столом, ты прятался куда-то и говорил, чтобы я исчезла. А ведь мне обидно и так больно. Вот здесь – в груди.
А ты стал каким-то запуганным, почти не спал, купил какой-то священный знак восьми богов. Такой смешной – от этого ты мне нравишься ещё больше! Но вот тот твой странный друг мне не понравился совсем-совсем. Тот человекорожденный, у которого вместо обычных ушей кошачьи ушки.
Ты говорил обо мне, словно меня нет рядом. Что я преследую тебя, что не можешь избавиться от меня. Этим ты меня очень сильно обидел и дома я начала всё рушить и разбивать, кидаться в тебя ножами и вилками. Я поранила тебя, а ты лежал на полу, подогнув колени, плакал, и умолял прекратить, простить.
Милый, я люблю тебя, а потому простила. Но когда я говорю «прости», это ещё не значит, что я извиняюсь. А теперь ты ещё впустил в наш дом не только этого чёртового друга, но и его странного друга. Мало того, что он одет как священник, но ещё и курит прямо в помещении. Ну чего же ты сидишь на стуле прямо посреди комнаты и зачем ты накрошил соль вокруг? У меня что-то всё тело болит, я не могу её собрать или даже сдунуть! Твои дружки хотят проклясть нас, они уничтожат нас!
Нет, не подходите! Не трогайте нас! Я никому его не отдам! Милый! Мой милый! Убью, всех порешу!
НЕ ТРОГАЙТЕ НАААА…
***
В тот момент, когда обряд изгнания призрака был закончен, Джереми наконец смог выдохнуть и со слезами рухнул на пол, но на этот раз это были слёзы радости, а не горя или ужаса. Он был искренне рад, ведь его ад закончился, хотя его ещё преследовали местные стражи за «убийство» — Джереми на это было уже всё равно.
— Ух, она тут всё разнесла. — Заметил Локк, тот самый человекорожденный с кошачьими ушками. — Натан, так всегда при изгнании духов?
— Только если дух сильный. — Кивнул священник, опустив руки, спрятав священный символ богини Вечного Сна, Метели. Натан прошёлся вдоль комнаты, открывая ставни, чтобы свежий жаркий летний ветер забрался в комнату, где царила мерзлота. — Именно из-за его присутствия был такой холод.
— Она, получается, питалась своей любовью?- Уточник Локк, помогая своему другу встать, которого абсолютно случайно встретил в своих странствиях, похлопывая его по плечу.
— Такой бред ничего с любовью иметь не может. — Натан выдохнул табачный дым в окно и, надев на голову соломенную шляпу, прикрыл иссечённое шрамами лицо её краями. — Ты же слышал, что она рассказала во время ритуала. Можно быть помешанной на себе, делать из себя мученицу и при этом заставлять страдать окружающих.
— Священник, ты многое знаешь о любви?- Немного с издёвкой усмехнулся Локк.
— Только то, что не рассветает со смертью. — Таинственно, но серьёзно ответил Натан и на том разговор был исчерпан.
А ведь и вправду, подумал Локк, глядя на своего друга Джереми, которого несколько месяцев преследовала эта дама голубых кровей, которая не прекратила своих посягательств на его свободу даже после смерти. Несчастный Джереми пал жертвой убийственной любви, был её пленником в прямом смысле этого слова.
Вздохнув, Локк ушёл вслед за угрюмым Натаном, лишь похлопав старого друга на прощание, а на улице не мог не вздохнуть:
— Говорят же, что от любви до ненависти…