«На тот момент мне было 20 лет. Все это случилось в Казахстане, под Алматой, на старенькой даче.
Уже не помню, из-за чего мы туда поехали… По-моему, родители повздорили из-за чего-то. Мама тогда была расстроена и попросила, чтобы я отправилась с ней на дачу — мол, там она отвлекается, когда наедине с цветами…
Все шло своим чередом. Мама возле грядок, а я… я в то время читала. Будучи верующей, послушной девочкой, читала Библию. (В то время я только начинала уходить в веру уже на полном серьезе.)
Стало темно. Мама вернулась в дом, и мы решили ложиться спать.
К слову сказать, еще около 5 лет назад мы перевезли на дачу пианино, на котором я безуспешно пыталась отрепетировать до безупречности произведение «Элизе»…
Мы легли, мама уже спала. Я все никак не могла уснуть — ворочалась и ворочалась… Почему-то на душе мне было очень неспокойно. В голову лезли различные ужасные мысли.
Не спасала даже мысль о том, что мама рядом, так как мы обе были еще те трусишки.
Моя истерия началась, когда я услышала постукивание по крыше, ритмичное такое. Я списала все на несчастных сорок, которые тоже уснуть не могли, видимо… Ну неспокойно мне, и все! Чувствую рядом что-то, а понять, что это, не могу. Мать тоже не спит, ворочается.
Через минуту слышу, что пианино играет в нашей комнате. Ну, думаю, все, Лола поехала. Страх парализовал: орать не могу, шевелиться тоже… Я готова была умереть. Мама лежит и не двигается, а ведь спит она чутко. Думаю, раз не услышала, значит все — доча ее потихоньку сбрендила.
Через минут десять эти звуки снова… Мама не проснулась. Я уже была готова в пижаме босиком удирать по грядкам, но чтобы поближе к людям.
Успокоилась, лежу. Странная игра на пианино была до 5 утра. А я только к трем часам, когда более-менее страх обуздала, поняла, что это начало моего произведения, которое я так пыталась виртуозно играть.
Лежу, не шевелюсь. Нечто сыграет 8 нот и молчит. Тут поворачивается мама и молча так смотрит на меня. Я тоже молчу… молча так сума сходим.
Мама говорит: «Может, мыши внутри пианино?» — «Может быть».
Начали с мамой одновременно молиться. Тут с таким зверским грохотом падает крышка пианино. От этого сверху торшер падает. Я думаю: «Все, места живого не останется», — и сама дальше молюсь.
Дверь так легонечко открывается… И все.
Утром МОЛЧА встаем, чай пьем. Мама с темными мешками под глазами, трясется мелкой дрожью, говорить со мной отказывается. И так до тех пор, пока папа не приехал. Так же молча мы и уехали…
Мама об этом не говорила. Видимо, испугалась сильно. А я подругам рассказала. Мы помолчали и забыли.
С тех пор на дачу ездим исключительно с папочкой. И больше такого не случалось…»